Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели
И сладостной любви венок
Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней
жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во
вкусе Лафонтена…
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной
жизни был рожден.
Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и
вкусов, но недостаток силы
жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей
жизни выбрать один и желать этого одного.
— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для меня вопрос
жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие
вкусы, взгляды, всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
Аркадий подошел к дяде и снова почувствовал на щеках своих прикосновение его душистых усов. Павел Петрович присел к столу. На нем был изящный утренний, в английском
вкусе, костюм; на голове красовалась маленькая феска. Эта феска и небрежно повязанный галстучек намекали на свободу деревенской
жизни; но тугие воротнички рубашки, правда, не белой, а пестренькой, как оно и следует для утреннего туалета, с обычною неумолимостью упирались в выбритый подбородок.
Он стал читать, все больше по-английски; он вообще всю
жизнь свою устроил на английский
вкус, редко видался с соседями и выезжал только на выборы, где он большею частию помалчивал, лишь изредка дразня и пугая помещиков старого покроя либеральными выходками и не сближаясь с представителями нового поколения.
Самгин чувствовал себя отвратительно. Одолевали неприятные воспоминания о
жизни в этом доме. Неприятны были комнаты, перегруженные разнообразной старинной мебелью, набитые мелкими пустяками, которые должны были говорить об эстетических
вкусах хозяйки. В спальне Варвары на стене висела большая фотография его, Самгина, во фраке, с головой в форме тыквы, — тоже неприятная.
— А может быть — втрое. Да-с. Родственников — нет. Стало быть: имеем выморочное имущество, кое, по законам империи нашей, отходит в казну. Это очень волнует некоторых… людей со
вкусом к
жизни.
Вспомнилось, как однажды у Прейса Тагильский холодно и жестко говорил о государстве как органе угнетения личности, а когда Прейс докторально сказал ему: «Вы шаржируете» — он ответил небрежно: «Это история шаржирует». Стратонов сказал: «Ирония ваша — ирония нигилиста». Так же небрежно Тагильский ответил и ему: «Ошибаетесь, я не иронизирую. Однако нахожу, что человек со
вкусом к
жизни не может прожевать действительность, не сдобрив ее солью и перцем иронии. Учит — скепсис, а оптимизм воспитывает дураков».
Вы, конечно, бывали во всевозможных балетах, видали много картин в восточном
вкусе и потом забывали, как минутную мечту, как вздорный сон, прервавший строгую думу, оторвавший вас от настоящей
жизни?
Он за стенами как будто слышал ее голос и бессознательно соображал и предвидел ее слова и поступки. Он в несколько дней изучил ее привычки,
вкусы, некоторые склонности, но все это относилось пока к ее внешней и домашней
жизни.
Печати тонкой, артистической
жизни нет: та, у кого бы она была, не могла бы жить этой
жизнью: она задохнулась бы. Там
вкус — в сервизах, экипажах, лошадях, лакеях, горничных, одетых, как балетные феи.
«Будто мой аппетит ослабевает, будто мой
вкус тупеет оттого, что я не голодаю, а каждый день обедаю без помехи и хорошо. Напротив, мой
вкус развивается оттого, что мой стол хорош. А аппетит я потеряю только вместе с
жизнью, без него нельзя жить» (это уж грубый материализм, замечаю я вместе с проницательным читателем).
Возвышенность и серьезность духа налагает печать строгости и красоты и на хозяйственный уклад
жизни, погоня же за эстетикой повседневности скорее свидетельствует об упадке чувства красоты, даже при утонченности
вкуса.
Я больше всего любил философию, но не отдался исключительно философии; я не любил «
жизни» и много сил отдал «
жизни», больше других философов; я не любил социальной стороны
жизни и всегда в нее вмешивался; я имел аскетические
вкусы и не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
Я принадлежу ему моим воспитанием, моими привычками
жизни, моими
вкусами, моим спорным складом ума, даже сердечными моими привязанностями».
Привалов быстро вошел во
вкус этой клубной
жизни, весело катившейся в маленьких комнатах, всегда застланных табачным дымом и плохо освещенных.
Виноваты ли в этом естественные условия, которые на первых же норах встретили крестьян так сурово и недружелюбно, или же всё дело испортили неумелость и неряшливость чиновников, решить трудно, так как опыт был непродолжителен, и к тому же еще приходилось производить эксперимент над людьми, по-видимому, неусидчивыми, приобревшими в своих долгих скитаниях по Сибири
вкус к кочевой
жизни.
Кета, или кита, рыба из лососевых, имеющая размеры, цвет и
вкус нашей семги, населяющая северную часть Великого океана, в известный период своей
жизни входит в некоторые реки Северной Америки и Сибири и с неудержимою силой, в количестве буквально бесчисленном, мчится вверх против течения, доходя до самых верхних, горных потоков.
У Гладышева было в кармане много денег, столько, сколько еще ни разу не было за его небольшую
жизнь целых двадцать пять рублей, и он хотел кутнуть. Пиво он пил только из молодечества, но не выносил его горького
вкуса и сам удивлялся, как это его пьют другие. И потому брезгливо, точно старый кутила, оттопырив нижнюю губу, он сказал недоверчиво...
— Князь говорит дело. Умение владеть инструментом во всяком случае повышает эстетический
вкус, да и в
жизни иногда бывает подспорьем. Я же, с своей стороны, господа… я предлагаю читать с молодой особой «Капитал» Маркса и историю человеческой культуры. А кроме того. проходить с ней физику и химию.
Жизнь общества в данный момент, костюмы, характер разговоров, перемены моды, житейские
вкусы, обстановка, обычаи, развлечения и «повадка» представителей тех или других общественных слоев или кружков, внешний уклад
жизни русских людей у себя и за границей изображены им с замечательной точностью и подробностями.
После"Званых блинов"я набросал только несколько картинок из
жизни казанских студентов (которые вошли впоследствии в казанскую треть романа"В путь-дорогу") и даже читал их у Дондуковых в первый их приезд в присутствии профессора Розберга, который был очень огорчен низменным уровнем нравов моих бывших казанских товарищей и вспоминал свое время в Москве, когда все они более или менее настраивали себя на идеи, чувства,
вкусы и замашки идеалистов.
Актер Фюрст, создатель театра в Пратере, был в ту пору еще свежий мужчина, с простонародной внешностью бюргера из мужиков, кажется, с одним вставным фарфоровым глазом, плотный, тяжелый, довольно однообразный, но владеющий душой своей публики и в диалоге, и в том, как он пел куплеты и песенки в тирольском
вкусе. В нем давал себя знать австрийский народный кряж, с теми бытовыми штрихами, какие дает венская
жизнь мелкого бюргерства, особенно в демократических кварталах города.
Его общество, хотя и не представляло для меня ничего выдающегося в высшем интеллигентном смысле, но давало
вкус к той бытовой
жизни, которая там, на родине, шла своим чередом и от которой я ушел на такой долгий срок.
"Народника", в тогдашнем смысле, во мне не сидело; а служба посредником или кем-нибудь по выборам также меня не прельщала. Моих соседей я нашел все такими же. Их
жизнь я не прочь был наблюдать, но слиться с ними в общих интересах,
вкусах и настроениях не мог.
Заведение, его цены и весь склад
жизни были мне по
вкусу… и по состоянию моих финансов. Все было довольно просто, начиная с еды и сервиса; а общество за дабльдотом собиралось большое, где преобладали швейцарцы и немцы, но были и иностранцы из северной Италии, даже светские и элегантные дамы. С одним англичанином мы сошлись и пешком ходили с ним через горный лес в ближайший городок Цуг и обратно.
И парламентская
жизнь замерла, и в Ковент-Гардене кончились оперные спектакли, а давали концерты для гуляющих в венском
вкусе, с оркестром Иоганна Штрауса, тогда еще молодого и красивого.
Он был послан в округ (как тогда делалось с лучшими ученическими сочинениями), и профессор Булич написал рецензию, где мне сильно досталось, а два очерка из деревенской
жизни — «Дурачок» и «Дурочка» ученика В.Ешевского (брата покойного профессора Московского университета, которого я уже не застал в гимназии) — сильно похвалил, находя в них достоинства во
вкусе тогдашних повестей Григоровича.
Сангвинический пошиб во всем преобладал. Тогда «первый комический актер» (по номенклатуре Гоголя) действительно играл как высокий комик, а не как резонер, который по-своему мудрит и подгоняет лицо, выхваченное из
жизни, под свои личные теории, соображения,
вкусы и приемы игры.
Чернышев, автор"Испорченной
жизни", был автор-самоучка из воспитанников Театральной школы, сам плоховатый актер, без определенного амплуа, до того посредственный, что казалось странным, как он, знавший хорошо сцену, по-своему наблюдательный и с некоторым литературным
вкусом, мог заявлять себя на подмостках таким бесцветным. Он немало играл в провинции и считался там хорошим актером, но в Петербурге все это с него слиняло.
У Гюисманса все шло изнутри. Des Esseintes (псевдоним самого Гюисманса) постепенно потерял
вкус ко всем мирским благам, к современным людям, к современной литературе, к современному быту, ко всей
жизни современного великого города.
Александров учился всегда с серединными успехами. Недалекое производство представлялось его воображению каким-то диковинным белым чудом, не имеющим ни формы, ни цвета, ни
вкуса, ни запаха. Одной его заботой было окончить с круглым девятью, что давало права первого разряда и старшинство в чине. О последнем преимуществе Александров ровно ничего не понимал, и воспользоваться им ему ни разу в военной
жизни так и не пришлось.
Любовь к Шатову по-прежнему жила в сердце молодой девушки и перспектива брака с ним по истечение года траура была светлой точкой на горизонте ее не особенно веселой
жизни. Расходясь во
вкусах с сестрой и теткой, она жила среди них одинокой. Отводила она душу лишь в беседе с Антоном Михайловичем, бывшим, по праву жениха, ежедневно, и с его другом Карнеевым, часто навещавшим половину княжен.
Добиться славы и имени передовой русской женщины княжне Маргарите Дмитриевне, конечно, скоро не предвиделось, а
жизнь курсистки и студентки в столицах, среди заманчивых, бросающихся в глаза роскоши и блеска, на сравнительно скудные средства, несмотря на то, что кроме отца, помогала своей любимице и княгиня Зинаида Павловна, была далеко не по
вкусу нетерпеливой Маргарите Дмитриевне.
Ему пришлась не по
вкусу петербургская
жизнь, и он поселился в Москве.
— Эпизодов, ваше высокоблагородие, в
жизни каждого человека довольно бывает-с! а у другого, может быть, и больше их… Говорить только не хочется, а ежели бы, значит, биографию каждого из здешних помещиков начертать — не многим бы по
вкусу пришлось!
Пускай герои между собой разговаривают и друг на друга любуются; пускай читают Плутарха, припоминают анекдоты из
жизни древних и новых героев, и вообще поддерживают в себе
вкус к истреблению «исконного» врага (а кто же теперь не «исконный» враг в глазах прусского офицера?).
Он воровал господские сигары и потчевал ими друзей, ел с господского стола, ходил в гости в господском платье и вообще получил
вкус к барской
жизни.
Действительно, Корнилий Потапович, послушав советы покойной жены из чисто деловых оснований, вошел во
вкус новой
жизни, а прежняя, полная лишений, почти
жизнь аскета, взяла свое, и он, вкусив от радостей и наслаждений
жизни, что называется, разошелся.
— Костюм? Можно белый, как эмблему невинности, но, по-моему, лучше розовый. Да, розовый — цвет любви, цвет молодости, цвет радостей
жизни!.. — говорил старый интриган, следя за выражением лица Прейна. — А впрочем, лучше всего будет спросить у самой Гликерии Виталиевны… У этой девушки бездна
вкуса!
Ничто, кроме личного
вкуса, не мешает им убивать и грабить, и ничто, кроме личного
вкуса, не побуждает людей подобного закала делать открытия в области наук и общественной
жизни…
Мои двоюродные братцы, — закончил свой монолог Михаил Дмитриевич, — конечно, далеки от посещения Берга по принципу, в них кипит
жизнь, бушуют страсти и им каждый омут по
вкусу…
Она ребенок по опытности, и сама ничем не участвовала в
жизни, но, судя по выражению ее лица, она всего коснулась в тишине своего долгого безмолвия; она отведала горьких лекарств, самою ею составленных для себя по разным рецептам, и все эти питья ей не по
вкусу.
Я дрогнул. Не то, чтобы я вдруг получил
вкус к ремеслу сыщика, но испытание, которое неминуемо повлек бы за собой отказ, было так томительно, что я невольно терялся. Притом же страсть Глумова к предположениям казалась мне просто неуместною. Конечно, в
жизни все следует предусматривать и на все рассчитывать, но есть вещи до того непредвидимые, что, как хочешь их предусматривай, хоть всю
жизнь об них думай, они и тогда не утратят характера непредвидимости. Стало быть, об чем же тут толковать?
— А как бы вы думали? О, вы совсем не знаете
жизни… Потом, он ни одной ночи не провел вне дома. Где бы ни был, а домой все-таки вернется… Это много значит. Теперь он ухаживает за этой старой девой… Не делает чести его
вкусу — и только.
Каждый ее шаг ясно доказывает, что она выросла и прожила большую часть
жизни тоже под каким-то гнетом, отнявшим у нее всякую способность и
вкус к самостоятельной деятельности.
Сохраняйте в целости
вкус к благородным мыслям и возвышенным чувствам, который завещан нам лучшими преданиями литературы и
жизни!
Молодой Суворов знал, что у его отца есть
вкус. Понятно, что он не стал противиться его просьбам и это важное в
жизни каждого человека дело завершил с обычною своею решимостью и с быстротою.
Перед лицом этой безнадежно-пессимистической литературы, потерявшей всякий
вкус к
жизни, трудно понять, как можно было когда-либо говорить об эллинстве вообще как о явлении в высокой степени гармоническом и жизнелюбивом. Ни в одной литературе в мире не находим мы такого черного, боязливо-недоверчивого отношения к
жизни, как в эллинской литературе VII–IV веков.
Но в глубине своей души, чем ближе он узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, может быть, и не есть качество, а напротив, недостаток чего-то, не недостаток добрых, честных, благородных желаний и
вкусов, но недостаток силы
жизни, — того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей
жизни выбрать один и желать этого одного.